Бесплатная юридическая консультация

Наверное, Лёша Васин запомнился бы многим своим знакомым и друзьям, которые приходили к нему в Москве, сидящим на стуле в странной и, казалось, неудобной позе: прижав колени к груди.


Алексею Васину и Зое
Калмыковой посвящается
Часть 1-я. Улица Сергея Эйзенштейна.

Наверное, Лёша Васин запомнился бы многим своим знакомым и друзьям, которые приходили к нему в Москве, сидящим на стуле в странной и, казалось, неудобной позе: прижав колени к груди. Он утверждал, что именно такое положение для него исключительно удобно. Вот и сейчас у меня перед глазами этот образ – длинные полы домашнего халата свисают, скрывая резные ножки старого дубового стула, негустые каштановые волосы почти касаются крепких костлявых плеч, треугольник лица со впалыми щеками и упрямо выдвинутым вперёд подбородком увенчивается высоким выпуклым лбом, из-под которого на собеседника пристально и насмешливо глядят желтовато-серые глаза. В левой руке зажата тлеющая «беломорина», а правой он разливает сидящим за столом гостям напитки, будь то крепчайший индийский чай, или, если это уместно, то и водку. Длинный стол уставлен тарелками, чашками и рюмками, а ближе к хозяину располагается большой заварной чайник, погруженный наполовину в круглое гнездо утеплителя и накрытый сверху таким же колпаком…


Алексей может пребывать в такой позе многие часы: днём – рисуя на листе мелованного картона эскизы к мультфильму, а вечером - общаясь с друзьями. Лишь иногда, внезапно, резким движением, он встаёт, чтобы упругой походкой, помахивая длинными руками, пересечь гостиную и занырнуть в смежную с ней спальню, где стоит аудио-аппаратура, и на полках вдоль стен - ряды пластинок и магнитофонных бобин. Поменяв громкость звука или поставив новый диск, он возвращается обратно на своё место… Стены для звукоизоляции оклеены ячейками для яиц, а среди них, поодаль друг от друга, закреплены гигантские акустические колонки, когда-то бывшие ящиками мебельного гарнитура. Полуметрового диаметра басовые динамики испускают волны низкой частоты, дрожью бархатной вибрации отзывающейся где-то в области солнечного сплетения. Высокочастотные «пищалки» спрятаны на полках среди книг, а «широкополосники» вполне респектабельно расположились в напольных предметах меблировки. На длинных стеллажах среди книг и альбомов стоят несколько пейзажей, выполненных темперой, а на крошечной кухне висят эскизы к мультфильмам о ящерицах, пауках и птицах…

Познакомились мы с Лёшей в 1973 году. В ту пору он вместе со своей женой Зоей занимал 2-комнатную квартиру на улице С.Эйзенштейна, на последнем этаже «хрущёвской» пятиэтажки. Помню, в тот вечер Борис забрал у одного из своих «дилеров» кучу новых пластинок, пару из которых требовалось срочно прослушать, и мы отправились к Алексею. Там была уже изрядно разогретая компания ребят постарше нас, как потом я узнал, в прошлом однокурсников Лёши. Народ сидел, пил водку и горячо что-то обсуждал. Мы тоже предусмотрительно захватили с собой бутылку. Борис представил меня, мы уселись, налили и выпили. Солидные мужики, с которыми были и дамы,видели Борю и прежде. Когда он стал бережно выкладывать на стол содержимое своего знаменитого чёрного портфеля-баула для дисков, кто-то из гостей посетовал, что среди пластинок нет ни одной «с джазом», а другой заявил, что среди «таких дисков» никогда нет места «подлинно русской музыке»… Борис учтиво осведомился, что же имеется в виду. Собеседник замялся, но тут же смело заявил, что, дескать, ему нравится Иван Ребров. Алексей, хитровато посмеиваясь, внимательно наблюдал за этой сценой со своего стула. «Что ж, если угодно, вот вам и Реброфф!» - Боря, порывшись в недрах портфеля, спустя полминуты невозмутимо извлёк красочную обложку с румяным артистом в папахе и опереточном кафтане… Как раз в этот момент Алексей обнаружил среди дисков что- то заинтересовавшее его. Не стесняясь в выражениях, он резко заткнул ребровского поклонника и, схватив пластинку Пьера Анри «Церемония», ринулся к вертушке. Спустя некоторое время часть гостей удалилась, мы слушали музыку, пили крепкий ароматный чай и разговаривали.

В тот год Лёше исполнилось 28 лет. Четыре года до того он закончил ВГИК, факультет художников кино, отделение мультипликации. К тому времени он уже успел поработать на студии Союзмультфильм, где принял участие в создании около десятка работ. Отец, Владимир Алексеевич Васин, был довольно известным художником, профессором, членом Академии художеств СССР, а также преподавал во ВГИКе, на факультете, где учился Лёша. Васин-старший называл своими учителями Н.Горелова и Н.Крымова, сам он тоже закончил художественный факультет ВГИКа, где был ассистентом Ф.Богородского.

Незадолго до нашего знакомства Алексею, в результате конфликта с руководством Студии, пришлось уйти оттуда. Однако он продолжал работать по своей профессии внештатно, помогая своим товарищам закончить тот или иной проект на СМФ. Порой он выполнял львиную долю работы над фильмом, но в качестве «подставного лица», имени его в титрах не оставалось. Сидя по большей части, дома, он не гнушался и эскизами художественно-оформительс>кого характера, делал шрифтовые работы, а однажды вынужден был оформить ленинскую комнату в отделении милиции, чтобы выйти досрочно из 15-суточного заключения, куда попал по пьянке. Намного позже друзья Лёши, работавшие во Всесоюзном тресте «Росреставрация», предложат ему поучаствовать вместе с ними в реставрации икон и церковных приходов, но об этом расскажу потом…

Я стал время от времени заходить к Алексею, постепенно у нас возник тип отношений, который отличался и от фамильярного приятельства, и от патерналистской покровительственности. Скорее, мы были в ситуации внимательного наставника и его младшего компаньона. В какой-то момент я понял, что прошёл окончательное «собеседование», когда мы просидели целый вечер на кухне за бутылкой водки, подробно разбирая «корневую систему» взглядов друг друга, отношений с родственниками, школьный и институтский опыт, предпочтения и склонности в искусстве. Сразу оговорюсь, что для Алексея распитие алкоголя в процессе общения никогда не носило характера обычной попойки, а служило действенным способом привнести атмосферу конфиденциальности и откровенности, когда он хотел проверить, что именно за человек является его собеседником, и что скрывается под поверхностью формально вежливого общения с ним.

Я рассказал Лёше о затяжном конфликте с собственными родителями, о задушевных отношениях с моим дедом, который был мне намного ближе, чем все остальные родственники, о друзьях и подругах. Поведал о своих знакомых в среде геологов, о поездках в экспедиции, о стремлении к свободе и о желании найти способ жизни, позволяющий совместить творчество (я рисовал тогда странные «метафизические» пейзажи) со странствиями по огромной стране… Алексей высказал по ходу дела ряд довольно жёстких замечаний, и я потом постепенно уяснил для себя, что без продуманной жизненной философии никаких чётких целей добиться невозможно. Помнится, в начале нашего общения был момент, когда меня охватила эйфория: я осознал факт, что, наконец, нахожусь в правильном месте и говорю с правильным человеком.

Жена Алексея, Зоя, неприметная тихая женщина, поначалу довольно настороженно отнеслась ко мне, подозревая ещё одного хронического собутыльника, однако опасения её быстро развеялись, ибо пили мы мало, а больше разговаривали.

2
Зоя когда-то училась вместе с Алексеем в Московской Художественной школе, МСХШ, и работала в ту пору учительницей рисования. Позже я узнал, что Зоя была сиротой, выросшей в доме у своей тётки по материнской линии. В детстве и юности ей пришлось нелегко, и это отразилось на всей её последующей жизни. Она была очень впечатлительна, страдала от резких перепадов настроения, а позже у неё начались затяжные периоды депрессии. Это усугублялось и тем, что на предыдущей квартире, в годы сразу после окончания института, Лёша вёл преимущественно ночной образ жизни. По рассказам Зои, в квартире иногда не спали несколько суток подряд, с азартом играя в карточные игры. Алексею удавалось убедить Зою «побыть рядом», да и выбора у неё, прямо сказать, не было. Поэтому уже в то время она быстро начала утрачивать способность сосредотачиваться и всё чаще погружалась в состояние депрессии. Начались и нарушения сна, бессонница, а когда ей с трудом удавалось уснуть, ей снились бесконечные кошмары, и она в страхе просыпалась…

Раньше Зоя писала замечательные натюрморты акварелью и графические композиции на тему народных сказок, куда в качестве персонажа вставляла своё стилизованное изображение. Однако на протяжении нескольких лет её состояние настолько ухудшилось, что после часа работы за мольбертом она чувствовала полное изнеможение. Поэтому Алексей не поощрял эти занятия живописью и графикой. Его очень беспокоило и пугало здоровье жены, растущая несобранность и постепенная утрата способности концентрировать внимание. Он считал, что творчество, требующее полной самоотдачи, лишь истощает нервную систему Зои и становится непомерной нагрузкой для её психики.

Возможно, сознавая свою ответственность за её судьбу, Алексей в этом как раз и «перегнул палку», но он был уверен, что для женщины более естественны домашние заботы, которые станут для Зои благотворны. А она во всём ему подчинялась и старалась следовать советам Алексея, насколько это возможно. Прекратила заниматься рисованием, хотя и очень сожалела об этом… Забегая вперёд, скажу, что в начале 80-х годов её состояние резко обострилось, она уже редко выбиралась из депрессий, и врачи дали ей группу инвалидности. Тётка скончалась в конце 70-х годов, оставив в наследство Зое дом в деревне Липовцы Ярославской области, куда она и перебралась окончательно вскоре после этого. Но об этом – позже…Пока же Зоя оставалась верной помощницей Алексея. Она не только делала

всю работу по дому, но и временами, по просьбе Лёши, готовила для выполнения художественных заказов материалы, покрывала холсты грунтовкой, натягивала на планшеты ватман и закрашивала фоны. Случалось, что Лёше приходилось быть резким с ней, пытаясь как бы «достучаться» до прежней, здоровой Зои. Однако в любых ситуациях обыденной жизни он, как стена, стоял на страже Зоиных интересов, защищал её и никогда не позволял никому другому резкости и грубости по отношению к ней. Иногда знакомые, приходившие к ним в дом, плохо«врубались» в особенности здешнего уклада, и тогда случались проколы. Помню, один раз лёшин тёзка по кличке Балбес (он же Бьюти и он же - Поганец), смазливый парень лет двадцати, недавно демобилизовавшийся из десантных войск, внезапно ввалился к Алексею с парой густо накрашенных, заплаканных девиц. Они все уже где-то выпили, и из уст Балбеса неслись потоком лицемерные стенания: «Ты представляешь, Лёш, в каком мире мы живём, куда катится Россия? Какой повсюду разврат и похоть! Молодая мамаша, муж работает в ночь, тащит меня в постель ебаться, как это, что же это?» , - указывая на одну из подруг, судорожно вцепившуюся в куртку оратора. Зоя стала втолковывать что-то ему, дескать, посмотрел бы ты лучше на себя, на что Балбес невпопад, но грубо ей ответил. Мгновенно, не меняя своей позиции на стуле, Алексей врезал ему кривой хук справа, и тот свалился на пол, хлюпая окровавленным носом. После этого была отвратительная сцена, Балбес, стоя на коленях, просил у Зои прощения и пытался подлизаться к хозяину… Вообще, Алексей довольно часто был резок с гостями, атакуя малейшие признаки неискренности, лицемерия и мещанского приспособленчества в его актуальном для той эпохи варианте, но при этом он всегда оставался для своих друзей непререкаемым авторитетом во всём.

Он был проницателен и наделён способностью по малейшим признакам и даже незначительным репликам распознавать внутреннюю сущность человека. Иногда случалось, что придя в гости к Лёше с новой девушкой, в конце вечера можно было услышать очень точную оценку им нового человека. Он выбирал момент и тактично делился с товарищем своими впечатлениями от его подруги. И, хотя это не всегда было приемлемо для чувства самоуважения гостя, в большинстве случаев мнение Алексея считалось важным. Он не был показным моралистом, но такое качество, как «растленность души», выявлял достаточно быстро и в мужчинах, и в женщинах. Телесная же распущенность для него была более, чем второстепенна. «Есть стыдливые уши, а есть и стыдливые души», - говорил он. Позднее это выражение позаимствовал у него Константин О.

Наверное, его взгляды не в последнюю очередь были сформированы чтением произведений Ницше и Шопенгауэра, на которых он порой ссылался. Скорее всего, его интерес к этим философам был довольно поверхностным. Однако Лёша был способен, как мало кто другой, опираясь на систему ценностей этих мыслителей, последовательно и аргументированно изложить свою принципиальную точку зрения на то, что нас тогда волновало, и подвести собеседника к единственно верному выводу. Для него не существовало ни запретных тем, ни сковывающих сознание навязанных авторитетов. Алексей утверждал, что хорошо продуманный эгоизм – единственно правильная жизненная позиция, и что самый верный путеводный маяк для ищущего «своего пути» человека – это непрестанное обращение к его собственной нравственной интуиции. К общепринятой морали советского образца он относился с презрением, не особенно жалуя, однако, и буржуазный конформизм Запада (впрочем, с последним его примирял американский кинематограф, который Лёша очень любил и ещё во ВГИКе изучил досконально на многочисленных просмотрах…).

Он утверждал, что сознательное неучастие в том, что он называл «советским образом жизни», должно носить не пассивный, а активный характер. То есть, это должно быть не статичное прозябание в максимальной изоляции от раздражающих факторов, а постоянная умственная и душевная работа над самим собой, основанная на самообразовании, самонаблюдении и, возможно, творчестве, но последнее – отнюдь не главное. Музыке он отводил основную роль, признавая за ней исключительную способность формировать в человеке метафизическое восприятие реальности, без которого невозможно никакое самопознание. В тот период я считал, что, пройдя через некоторые жизненные коллизии, уже достаточно разбираюсь во многих предметах, о которых мы говорили, однако Алексей настойчиво и без покровительственной дидактики давал понять, что многие мои выводы малосостоятельны, хотя стартовые предпосылки вполне верны.

Намного позже я попытался сформулировать для себя, в чём же состоял секрет Лешиного обаяния и убедительности его слов. Одной краткой формулой это объяснить невозможно. Он умел особым образом вести беседу, никогда не навязывая своего мнения, строя диалог таким образом, что единственно правильный вывод напрашивался сам собой, и становилось непонятно, как ты сам не мог додуматься до столь элементарной вещи. Делал он это не академически сухо, а используя богатейший набор лексики, не чураясь и обсценной, мешая слэнг тогдашней молодёжной «тусовки» с псевдонародными архаизмами. Его русский был до такой степени виртуозен и ярок, что появлялось сомнение насчёт истинного призвания4

Алексея: будучи изложенными на бумаге, его слова породили бы новый литературный язык. Можно было заслушаться, когда он спонтанно и неторопливо выстраивал произносимую фразу, сверяя её с известным ему одному идеалом выразительной лаконичности и отсеивая всё лишнее. Впрочем, при необходимости Лёша мог мгновенно сменить лексикон, перескочив с пронзительной искренности и рассудительности философа «из народа» на преувеличенную манифестацию гнева: не раз, стоило появиться новым знакомым, он намеренно их провоцировал, выражаясь предельно нецензурно и агрессивно, чтобы вытащить из привычной «скорлупы» и уяснить для себя их истинные взгляды, степень лицемерия, фальши и приверженности конформистским конвенциям.
Он раскрывал суть тенденций в философии, литературе и искусстве, ихпредысторию,одновременн>о
расшифровывая подчас малопонятные и противоречивые факты сегодняшней ситуации в этих областях. Обсуждая темы, затронутые в литературных произведениях, Лёша никогда не выставлял напоказ свои обширные познания, а старался подтянуть несведущего собеседника до своего уровня. Не раз мы оба приходили к выводу, что самые лучшие книги важны не тем, что они рассказывают человеку о чём-то совершенно новом для него, а обращают его внимание на то, что и так уже содержится на разных уровнях памяти, на внутреннее знание о мире, возможно, существующее изначально, но скрытое до поры - до времени под мишурой повседневных забот и гипнозом навязанных мнений…

Лёшины внешность и пластика движений были предельно выразительны, в них спокойствие и уверенность физически сильного человека сочетались с тонким артистизмом актёра,принимающего, как самое естественное, предложенную жизнью роль. Одевался всегда крайне просто, не стремясь отличаться от других внешним видом и пренебрегая такими понятиями, как мода и стиль в одежде. Часто мать привозила ему старые вещи отца, и он донашивал их. Не раз я слышал от Лёши слова о том, что внешняя броскость и необычность костюма, выделяющие человека из толпы, лишь сковывают его личную свободу. Сам он стремился быть незаметным, называя это «стушеваться»,
однако обаяние и оригинальность личности формировали образ, заведомо выделявший его из общей массы людей.

Не всегда ему было легко даже в привычной компании друзей и знакомых. Алексей, как человек очень чувствительный и восприимчивый, нередко приближался к грани нервного срыва. Более всего его отпугивала и раздражала в людях их склонность менять свои взгляды в соответствии с текущей конъюнктурой, разного рода оппортунизм. Лёша считал, что сущность человека, в принципе, неизменна, но желание безудержного приспособления может исказить и разрушить глубинную основу личности. Порой он подозревал, что в некоторых его знакомых уже произошла подобная подмена, и теперь перед ним под привычной оболочкой скрывается неведомый чужак…

Как правило, он был сдержан, внешне ничем не выражая своё изумление перед человеческой слабостью и непониманием элементарных вещей. Однако, выпив, мог быть неоправданно резок и иногда незаслуженно обидеть собеседника, мог внезапно выставить всех вон и впасть после этого в жесточайшую хандру. Потом он не помнил ничего из того, что произошло… Впоследствии кто-нибудь из знакомых мог попенять Васину на его поведение, а тот искренне поражался сам себе и приносил извинения.

Впрочем, состояние душевного спокойствия и положительного настроя обычно преобладало. Лёшины слова и облик пронизывали удивительное чувство юмора и самоирония. Почти всегда на наших встречах присутствовали и другие люди, и, хотя нередко всё превращалось в застолье, ситуация никогда не скатывалась до рутинной попойки.
( Продолжение следует)